он как будто бы питал надежду восстановить знакомство, но Сандер всякий раз под благовидным предлогом отклонял его инициативы. Узнав об обвинениях Беккера в убийстве жены, Сандер, по его словам, сразу поверил в справедливость подозрений, однако, испытывая сомнения в исходе суда, не сообщил окружной прокуратуре об известной ему истории убийства в Магдебурге. Теперь же, когда Огаста Беккера уже нет в живых, воспоминания Сандера ничем ему повредить уже не могут.
История, что и говорить, любопытная, каждый читатель вправе сам сделать выводы на основании прочитанного.
Нам неизвестно, что думал и как себя чувствовал Майкл Роллинджер после 10 ноября. Он стал невольным свидетелем казни Беккера, поскольку камера его находилась в той самой тюремной галерее, где была смонтирована виселица, и, несомненно, всё произошедшее произвело на него очень тягостное впечатление. Не могло не произвести! Однако никто из журналистов не навестил его в те дни, и нам остаётся об этом искренне сожалеть, поскольку обладатель бойкого пера мог бы написать — по крайней теме теоретически — весьма познавательную и даже назидательную историю жестокого убийцы, обдумывающего собственный жизненный путь в последние дни и часы жизни. Независимо от того, сознался бы Роллинджер журналисту в содеянном преступлении или нет, его размышления могли послужить отличной основой для серьёзного бытописательного произведения.
Но этого не произошло! Никто не пришёл к Роллинджеру в камеру, либо — как вариант — никого к нему не пустили… А жаль!
Казнь Майкла произошла ровно через неделю после повешения Беккера — 17 ноября 1899 года — как то и предписывалось губернаторским решением. Произошедшее до мельчайших деталей повторило казнь Огаста Беккера.
Роллинджер был выведен из камеры в сопровождении тех же самых должностных лиц точно так же в полдень. Взойдя на эшафот, Майкл произнёс последнее слово — это была небольшая речь, намного более содержательная и связная, нежели несколько обрывочных фраз Беккера. Роллинджер громко и даже страстно выкрикнул, что был обманут и обижен, а все его деньги оказались украдены. Поясняя эту мысль, он заявил, что ему обещали судебный процесс в Верховном суде, но он его не получил. По-видимому, Роллинджер полагал, что Верховный суд штата проводит заседания в формате окружного и рассмотрение кассации во всём напоминает обычный уголовный процесс, что, конечно же, неверно. Как бы там ни было, из последних слов Роллинджера ясно, что он считал себя обманутым адвокатом Фуртманом, не использовавшим все возможности для его защиты. В завершении своей лаконичной, но весьма выразительной речи смертник объявил: «Я заявляю вам, братья мои и дети, что я ни в чём не повинен!» (дословно: «I say before yon my brethren and children that I am an innocent man.»)
«Западня» распахнулась под ногами Роллинджера в 12:07. Спустившиеся под эшафот врачи констатировали перелом шеи, однако, обнажив грудь повешенного, не без удивления обнаружили продолжающееся сердцебиение. Работа сердца фиксировалась вплоть до 12:22, то есть на протяжении 15-ти минут.
Газетное сообщение о казни через повешение Майкла Роллинджера 17 ноября 1899 года.
На протяжении 1899 года и ряда последующих лет фамилии Лютгерта, Роллинджера и Беккера обычно упоминались вместе как своего рода классические примеры попытки совершения «идеального» преступления путём полного уничтожения тела жертвы. Но уже буквально через 10 лет из этой троицы в памяти народной и публикациях на криминальную тему остался один только Адольф Лютгерт. Его подражатели исчезли, и сейчас мало кто даже из знатоков американской криминальной истории помнит о Роллинджере и Беккере.
Хотя такое невнимание вряд ли справедливо, ведь каждый из них имел очень неплохой шанс оказаться во всех отношениях успешнее «колбасного короля Чикаго». Не будет ошибкой сказать, что и Роллинджер, и Беккер провели определённую работу над ошибками Лютгерта и придумали криминальную схему ничуть не менее эффективную экзотичного растворения трупа в кипящем поташе. В принципе, разоблачение обоих подражателей оказалось во многом случайным и обусловленным такими обстоятельствами, которые злоумышленникам предусмотреть было крайне сложно или даже невозможно.
Роллинджера запомнили вагоновожатый и пассажир «конки», в которую он поспешил сесть, едва выйдя из дома. Разумеется, ему не следовало этого делать — надо было отойти от дома подальше либо вообще не пользоваться транспортом. Весьма неудачен оказался поджог — в чулане огонь толком не разгорелся из-за недостаточного притока воздуха, зато хорошо горела спальня. Кроме того, преступника подвела его немецкая рачительность — ему, конечно же, не следовало вообще спасать документы и ценные вещи. Он ставил перед собой серьёзные, и притом опасные задачи, и мелочиться в их решении не следовало.
Но если бы не эти огрехи, то замысел злоумышленника имел бы все шансы осуществиться. Проваливаются обычно переусложнённые криминальные схемы — как раз такие, какие мы видим в «деле Лютгерта» — а то, что придумал Роллинджер, выглядело в целом реалистично и правдоподобно: он ушёл из дома, жена вернулась, на неё напали квартирные воры… Случается такое? Да сплошь и рядом!
Разоблачение Огаста Беккера вообще представляется анекдотичным, разумеется, в той степени, в какой уместно использовать данный эпитет применительно к криминальной драме. Беккер единственный из упомянутой троицы совершил практически идеальное убийство — тело его первой жены так и не было обнаружено, и никаких идей, связанных с местом его сокрытия, правоохранительные органы так и не сумели предложить. В принципе, Беккеру следовало лишь потянуть время и не спешить с повторным бракосочетанием. Очень уместным оказалось бы его заявление в полицию об исчезновении жены.
Огаст сдал самого себя как стеклотару, вообще не понятно, на что он рассчитывал, рассказывая детективам о том, как толкнул её в холодные воды Саус-Бранч. Неужели он всерьёз полагал, что они пожмут ему руку, похлопают по плечу и отпустят домой спать до утра?! Беккер был намного ближе, чем его предшественники, к реализации своего криминального замысла, по-видимому, довольно хитроумного, но разоблачил самого себя в начале расследования, проявив непонятную инфантильность.
В этом отношении Майкл Роллинджер является, безусловно, эталонным стоиком, не поддавшимся сильному давлению и проявившему чрезвычайное упорство. Даже ступив на эшафот, он не отступил от однажды выбранной линии поведения, хотя, конечно же, оптимальность его запирательства является вопросом дискуссионным [упорное отрицание какой-либо осведомлённости о преступлении всё равно привело его на виселицу]. Но можно не сомневаться в том, что если бы Беккер в отрицании вины проявил хотя бы частицу того упорства, что продемонстрировал Роллинджер, то его судьба с ненулевой вероятностью могла бы оказаться совсем иной.
Вся тройка убийц — Лютгерт, Роллинджер и Беккер — безусловно, представлена преступниками схожих психотипов. Являлась ли эта схожесть следствием неких врождённых наклонностей или же оказалась приобретённой в силу воспитания и рода занятий, связанного с забоем животных и последующей обработкой их туш,
